Аналитический центр ТАСС продолжает серию интервью о будущем России беседой с почётным председателем президиума Совета по внешней и оборонной политике Сергеем Карагановым. Один из самых авторитетных российских политологов ответил на вопросы обозревателей АЦ ТАСС и рассказал о лидерской демократии, человечности как настоящем гуманизме, об идеале служения и принципе меритократии для элиты, а также о необходимости посткапиталистической экономики и, конечно же, значении атомного оружия для будущего.
Андрей Шитов: Если можно, вопрос на злобу дня. Мы с вами только что вернулись из Якутска, где шел разговор о «сибиризации» России. Вы довольны итогами?
Сергей Караганов: Естественно, я доволен итогами нашей встречи с интеллектуальной элитой Сибири и одного из ее самых передовых регионов — Якутии. Там появилось очень много идей. Но главное – пока это только заявка. Нам нужно новое понимание (которое, впрочем, рождалось в дискуссиях) – что мы не просто самостоятельная цивилизация, а именно северная цивилизация.
Россия – это северная евроазиатская цивилизация. Это еще нужно сформулировать и продвинуть. И мне очень понравилось, что многие наши собеседники на якутском форуме эту идею уже отрабатывают.
«Коллективизм лидеров»
АШ: Да, мне тоже так показалось. К этому еще вернемся, но поскольку речь идет о российской «мечте-идее», мне бы хотелось сразу уточнить, как вы ее понимаете. Идеология – дело по определению общее, но мечта-то у каждого своя, личная. Как у Булата Окуджавы в «Разговоре перед боем»…
СК: Я уже прожил довольно долгую жизнь. Развивал вокруг себя талантливых людей, многих вы теперь лично знаете. И нашу задачу можно решать только совместно, на основе коллективных усилий. Но это коллективизм лидеров…
Почему я увлекаюсь Сибирью? Да потому, что в русском национальном характере этот регион концентрирует самое лучшее и сильное. Поэтому я и пытаюсь помочь сдвинуть туда центр политического, экономического и духовного развития России…
АШ: Но ведь в ответ можно услышать: опять мне навязывают какую-то коллективную задачу, которая к моей личной жизни никакого отношения не имеет. Помните, как Остап Бендер у Ильфа и Петрова говорил: «А если я не хочу строить социализм?!»
СК: Наша идея «cибиризации» – для тех, кто хочет и процветать, и вести за собой общество. Одновременно мы будем продвигать идею-мечту России. Она – для тех, кто хочет быть двигателем нашего развития, лидерами. Если вы ими быть не хотите, – то ради Бога, живите, как хотите.
«Живой» кодекс
Эдуард Биров: Сергей Александрович, Вы один из немногих, кто осмелился предложить созидательный образ будущего для России в докладе «Живая идея-мечта России, Кодекс россиянина в XXI веке». Могли бы Вы сформулировать тезисно основные ключевые моменты, параметры вот этой идеи?
СК: Нет, не стану этого делать. В принципе идея не новая. Кодексы поведения в свое время появились во многих русских городах. Наш текст, представленный два с половиной года назад, вызвал разную реакцию. Теперь мы запускаем новый проект. Он должен быть коллективным и «живым», постоянно развивающимся. И ответить на вопросы: во-первых, что такое «идея-мечта» России, а во-вторых, в чем заключается кодекс русского человека. Русского великоросса, русского якута, русского юкагира и т.д.
Мы этого до сих пор себе не решаемся сформулировать. А это есть. Витает в воздухе. Когда сформулируем – легче будет развиваться. Каждому и вместе.
Идеал служения
ЭБ: Но ведь основные принципы уже сформулированы и, видимо, останутся. К примеру, красной линией в ваших работах проходит человечность – как истинный гуманизм. В отличие от западного, на наш взгляд, ложного. В чём их принципиальное различие?
СК: В русском архетипе настоящий человек – тот, кто служит своей семье, обществу, стране, государству и Богу. Этого на Западе нет. А у нас есть, и надо еще глубже внедрять эти идеи. Мы получили от нашего европейского путешествия атеизм. В его самой жесткой, коммунистической форме. Веру навязывать нельзя. Но человек может и должен стремиться к высшему в себе.
Мы приняли из нашего европейского вояжа и другие, возможно ложные идеологемы. Я не уверен, что нашему архетипу, нашей истории и нашему будущему полезна демократия. Это ведь, формально говоря, антимеритократия. В демократических системах выбирают не лучших. Это доказано.
Нам надо придумать что-то другое. Например, — чистую меритократию. Но, конечно, с демократическими элементами. Особенно на местах, в муниципалитетах.
АШ: Хорошо. Вот вы говорили о коллективизме лидеров. А если лидер не хочет быть коллективистом?
ЭБ: Как в 90-е годы, когда считалось, что лидер – тот, кто идет по головам окружающих…
СК: Таких лидеров нужно отодвигать от руководства обществом. Если они хотят претендовать на руководство нами, то должны понимать, что служат – семье, стране, государству. Те, кто верит Богу.
Как «задвигать»?
АШ: И как их отодвигать? Демократия, вы говорите, нам не подходит. Тогда как? Автократически? Так это мы тоже уже проходили. В советское время был тот же принцип: служи обществу или тебя «задвинут»…
СК: Об этом и пойдёт речь при обсуждении новой идеологической платформы. Чтобы она не приводила к новым массовым репрессиям. Тем более что те не были меритократическими… Понятно, что нам понадобится определенная система критериев для выбора лидеров.
ЭБ: Если западная модель демократии нам не подходит, то это подразумевает отказ от парламентаризма, замену других институтов, к примеру, на те же земства?
СК: Демократия – один из самых эффективных способов, с помощью которых плутократия, т.е. имущие элиты, управляют обществом. Это не значит, что демократию нужно отвергать. Но нам нужно понять, что для развития, особенно в новом мире, нам нужна собственная концепция, условно говоря, демократии (хотя я и само слово это не люблю)…
АШ: Опять же опыт уже имеется. Помните, при Борисе Ельцине была «семибанкирщина», или как там это называлось…
СК: Всё ровно наоборот. Я горжусь, что в свое время помог стране избавиться от «семибанкирщины». Но сейчас нужно думать. Кого выдвигать: тех, у кого есть «бабки»? Или тех, у кого есть право – моральное, интеллектуальное, политическое?
АШ: А как понять, что у человека есть право?
СК: Это совместная работа…
Аристократия духа
ЭБ: Возможно, стоит обратиться к нашему историческому опыту, и для создания новой модели общества взять что-то из прежних моделей – дореволюционной, советской и постсоветской?
СК: Мне кажется, что из старой дореволюционной модели можно взять элемент аристократии. Не в плане наследственного правопреемства, а в плане ответственности за страну.
АШ: Аристократия духа…
СК: Да, аристократия духа. Хотя и тогда разных людей хватало. И воровали, и все остальное… Из коммунистического периода надо взять максимальную вовлеченность людей. Но при этом с пониманием, что мы должны растить в себе новую аристократию. Это долгий процесс…
ЭБ: Предвижу возражения насчёт привилегированного меньшинства. Откуда взять ту самую аристократию духа, где то воспитание?..
СК: Для этого мы и собираемся. Надо вырабатывать критерии для [понимания] того, кто имеет право на признание. В стародавние времена это решал род, происхождение, потом – деньги, потом – советская власть. Потом опять деньги, в совсем грубой форме. И надо определиться: а нам-то что нужно?
ЭБ: Ну, вы же говорили про служение… Чем не критерий?
СК: Да, абсолютно чётко – служение. Повторяю: семье, обществу, государству… И Богу, конечно.
АШ: Это всё же предполагает желание служить. И отношение к власти, как к служению общему благу. А я по профессиональному опыту знаю и другой подход, заокеанский. Для американцев власть – зло, и ее надо всемерно ограничивать: по времени – за счет быстрой ротации, по функциям – за счет сдержек и противовесов. В общем, по закону…
СК: Западная система имеет свои плюсы, но она уже тоже зашла в тупик. Нам надо идти дальше…
АШ: Так все-таки, в вашем понимании власть – это зло или благо?
СК: Власть – это абсолютное благо, если это власть для служения. Это, кстати, подтверждает и история моей жизни, и жизни моих родителей. Да и ваших родителей тоже…
«Мы не животные и не машины»
ЭБ: Вы упомянули, что служение должно быть обращено и к Богу. Это возвращает нас к концепции человечности, сохранению в себе божественного начала. Русский народ иногда называют богоносцем, носителем особой миссии. Какой, на ваш взгляд, должна быть роль православия, ислама и других религий в будущей России?
СК: Западная идейная парадигма, в плену которой мы оказались, отрицала высшее божественное начало в человеке. Потом мы получили вообще худшее из западного идеологического набора – коммунистический атеизм.
Я не призываю всех отказаться от атеизма. Я считаю, что божественное в человеке присутствует – даже независимо от того, верит или не верит он в конкретного Бога.
Если мы хотим быть русскими, это означает, что мы должны служить чему-то высшему. Можно называть Бога Иисусом Христом, можно как-то иначе. Главное – это понимание, что человек (в отличие от животного) создан для служения чему-то высшему. Западная цивилизация от этого отказалась – и в очень жесткой форме. С коммунистической идеологией были свои сложности. Ну, надо искать…
ЭБ:Как раз хотел спросить, возможно ли примирить взгляды верующих в Бога и верующих в Его отсутствие?
СК: Могу сослаться на личный опыт. Я, естественно, был атеистом, поскольку вырос в семье коммунистов. В какой-то момент – переломный, трагический, решающий для нашей страны – я обратился к Нему за помощью. И Он помог – и мне, и через меня нам всем. С тех пор я в Него верю. И говорю своим молодым соратникам и друзьям: скверно то, что у нас нет богословского образования и воспитания – это наша беда. Я начал читать Библию и Коран в 40-50 лет, и это меня обогатило. Но до этого был огромный провал…
АШ: На Западе, по-моему, чувствуют тяжкие последствия бездуховности. В ходу рассуждения о трансгуманизме, порой чуть ли не с сатанинским уклоном. У вас нет своего определения для этого сдвига?
СК: Нет. Но мы не животные…
АШ: И не машины…
СК: Да, и не машины.
Что вместо капитализма?
ЭБ: Вы в своей работе призываете перейти в экономике к модели «народного социального капитализма». Что это такое?
СК: Это условная формулировка. Но капитализм, который пришел на смену феодализму и когда-то был носителем относительного прогресса, привёл к деградации человека. Поскольку он в конечном счёте ведёт к бесконечной гонке за материальным благополучием и соответствующей оценке людей.
Это абсолютно антироссийская идеология, антирусская и антиправославная. Кстати, обратите внимание: православие – самая аскетичная ветвь христианства, хотя и не отрицающая земных благ. Следом идут католицизм, кальвинизм и все остальное. А там уже служение только мамоне.
Мы попались в эту ловушку. Конечно, на фоне относительного провала той социально-экономической системы, которая именовалась советским коммунизмом и не обеспечивала людям нормальной жизни. Сейчас же нам нужно думать, что вместо? Я себе вполне представляю, но для себя…
ЭБ: И что же это? Как народный капитализм соотносится с таким ключевым понятием, как справедливость?
СК: Мне кажется, что нам нужно выработать новую систему ценностей. В число которых входит, конечно, и личное благосостояние, но главная из которых – это польза для общества.
АШ: Между прочим, когда у нас появился знаменитый указ про ценности, я в нем не увидел слова «любовь». А оно же вообще главное…
СК: Мы пробивали эту историю про ценности очень долго – и указ вышел. Что такое идеальный человек? Это человек, который движим любовью, который любит свою семью и заботится о ней, который служит своему Отечеству и стремится к лучшему в себе…
АШ: Когда однажды в Вашингтон приезжал далай-лама, я его спросил: ограничение своих прихотей, своей свободы ради любви к ближним и служения им – это же всегда благо, правильно? А он ответил: да, но такой выбор может быть только добровольным, только по любви…
СК: Естественно, заставлять никого не стоит. Но те, кто хотят успеха, уважения, благосостояния, должны соответствовать этим критериям. А остальные могут посвятить себя чему угодно – в том числе и зарабатыванию денег.
АШ: Так с деньгами стяжатель и власть себе присвоит: чтобы ему не мешали, не ограничивали…
СК: В любом случае нынешняя, условно говоря, западная потребительская цивилизация завела мир в тупик. И тупик опасный, потому что потребительство ведет к уничтожению природы и человеческого в человеке…
АШ: У кого, на ваш взгляд, можно научиться правильному подходу ко всем этим материям? Есть такой авторитет?
СК: Фёдор Михайлович Достоевский. Я его перечитываю чаще, чем кого бы то ни было.
«Бессмысленное потребление позорно»
ЭБ: В ваших работах осуждается «показное потребление» как аморальное поведение. Но сейчас оно считается статусным. Как это изменить?
СК: Благосостояние своё и семьи – да. Даже стимулы к накоплению – да. Но если речь идёт о показном потреблении, – это уже должно отвергаться обществом и государством.
АШ: А меня такой подход смущает. Помню, когда впервые с ним столкнулся, подумал: если опять требовать, чтобы богатства стыдились, то его и не будет. Ни у кого…
СК: Я знаю очень многих довольно богатых людей. И сам в своё время старался зарабатывать деньги. Но «суперъяхты»-то зачем?
АШ: Вы поставили вопрос, который я вам же и возвращаю. Зачем «суперъяхты» их владельцам? Зачем продолжают грести деньги люди, у которых вроде бы и так уже все есть?
СК: Человек корыстен. Если зарабатывает и тратит на благо общества и семьи, — прекрасно. Даже если кто-то строит себе дворец. Человек тщеславен. Вполне понятная слабость. Но если какой-то супермиллиардер покупает себе «суперъяхту», – это глупость.
ЭБ: Недостаток ума? Или воспитания?
СК: И ума, и воспитания, и общей культуры. Нам надо всем себе сказать: благосостояние – это хорошо. Даже тщеславие – тоже нормально. Но бессмысленное потребление – постыдно и позорно…
«Мироносец – это не пацифист»
ЭБ: Вы называете русских «народом-мироносцем», которому чужд расизм и который призван защищать мир, его культурное и духовное многообразие. Что это означает с точки зрения внешней политики России?
СК: Мироносец – это не пацифист. Россия почти никогда не развязывала агрессивных войн. Посмотрите на нашу историю: мы всегда защищались. Ну, почти всегда. Царей иногда заносило… Но мы народ миролюбивый, это правда. Это первое.
Второе: мы уникально – культурно, религиозно, духовно, этнически – открытый народ. Русские стали великим народом, когда пошли в Сибирь. Но они не подавили маленькие народы, а втянули в себя. И идя на Юг, они тоже не подавляли, а втягивали. Помните, русские цари носили кавказские черкески?
Это уникальная наша особенность. Духовная, культурная открытость мне кажется самым сильным качеством русского народа, которое мы должны просто лелеять и развивать…
АШ: И язык наш все впитывает…
СК: Конечно.
«Доктрина –осознание себя»
ЭБ: И всё же, на ваш взгляд, что мы можем предложить другим народам и всему миру? Какой могла бы быть, скажем, наша новая внешнеполитическая доктрина?
СК: Наша новая внешнеполитическая доктрина – это, конечно, осознание себя такими, какими мы сложились. Мы – не восточноевропейский народ. Не поляки, не чехи, не прибалты. Мы – многонациональный, мультикультурный, многоэтнический народ, ставший великим не тогда, когда, скажем, был основан Новгород, тем более Киев, а когда мы пошли в Сибирь и на Юг.
АШ: Хорошо. Но после того, как Советский Союз распался, наши бывшие сограждане, входившие в «новую историческую общность – советский народ», стали в ряде случаев нашими злейшими недоброжелателями. Почему так получилось, как вы считаете?
СК: Во-первых, не надо на них обижаться…
АШ: Да и в мыслях не было…
СК: Кроме того, русские – это уникальная амальгама этносов и культур. Но всех мы не хотим в себя впитать. Зачем нам, скажем, современные европейские ценности? Спасибо, нет!
АШ: То есть Пётр Великий, когда он рубил окно в Европу, был неправ?
СК: Он был прав, потому что тогда у нас было экономическое и технологическое отставание. Но сам Пётр, насколько я знаю, рассчитывал все это лет на сто. А мы задержались на полтора столетия. Александр Третий хотел завершить наш европейский «вояж», но не получилось. И получили самый трагический в истории России XX век.
«Нужно иметь хорошую полицию»
ЭБ: Возвращаясь к Евразии: действительно, после развала Советского Союза братские народы стали чужими, а элиты некоторых стран даже враждебными России. Всё это происходит на фоне потока мигрантов из бывших республик СССР. Как нам с ними быть?
СК: Надо иметь хорошую полицию. И понимать, что большинство из приезжающих к нам людей – да, относительно культурно близкие. Но если нет хорошей полиции, то появляются этнические сообщества, которые противоречат исконной открытости русского народа.
ЭБ: А с их государствами какая у нас должна быть политика? Должны ли мы включать их в свою орбиту, на какой основе? Многие из них смотрят на Запад, Китай. Должна ли Россия быть для них альтернативой Западу?
СК: Нет. Мы должны быть самими собой, а не альтернативой Западу. Русские уникальны тем, что мы, развиваясь, впитали в себя огромное количество культур. Это у нас самая сильная черта, мы в этом смысле гораздо более открыты, чем условные американцы…
АШ: Вы нам только что заголовок подарили: мы должны быть самими собой, а не альтернативой Западу…
ЭБ: Да, это действительно важно. Понять бы это самим…
СК: Последние 150 лет мы плутали. И сильно заплутали, в основном на Западе. Потом стали думать: где мы и кто мы такие по-настоящему? Мне кажется, разобраться в этом – главная задача интеллектуального и политического класса России.
«Русский человек должен быть готов к лидерству»
ЭБ: Мы говорим о нашем будущем, но оно физически под вопросом, пока продолжается сильнейшая депопуляция. О проблеме демографии в одной из ваших работ сказано, что «количественный недостаток наших людей надо компенсировать их качеством». Можете расшифровать?
СК: Это означает, что русский человек должен быть физически силён и высокообразован. Русский человек должен быть также готов к лидерству и «впитыванию» в себя соседних народов. Российская империя расцветала, когда князьями были татары, грузины. Вот это мы должны в себе развивать.
И ни в коем случае – это важно для понимания – ни в коем случае не считать себя европейцами. Иначе мы себя обрекаем на деградацию.
АШ: Разве это не противоречит вашим словам об открытости? Получается, мы открыты для всех, но не для Европы?
СК: Нет, это не означает, что мы отгородились от европейской культуры. Гете, Шиллер, Гайдн, Моцарт – мы признаём их, любим, уважаем, но сами мы не они. Мы не хотим быть европейцами. Но при этом мы знаем, что впитали в себя лучшее и из европейских культур. Правда, в последнее время и впитывать уже нечего.
АШ: Так это может сказать представитель любого народа: я сам по себе, условно говоря, юкагир, которых вы упоминали, но я открыт и для русской культуры, и для китайской, и для европейской…
СК: Но при этом он русский. Я всегда в текстах писал так – русский татарин, русский чеченец, русский бурят. Некоторые, правда, обижались, поэтому перестал так писать. Но про себя скажу – я русский великоросс.
Между прочим, возвращаясь к нашей поездке в Сибирь, добавлю: наши друзья якуты считают себя исконным тюркским народом. А вот мы себя тюркским народом не признаем…
АШ: Видимо, это у нас остаточное от татаро-монгольского ига.
СК: Татаро-монгольского ига на самом деле не было. Во-первых, тогда не было татар, на Русь пришли монголы. Во-вторых, если бы не татаро-монгольское 250-летнее правление, мы бы не были теми русскими, которыми мы стали. Монголы были культурно и религиозно открытыми. Они поощряли церкви и защищали монастыри. У них не было единого бога, поэтому они, наверное, распались, но это отдельная история…
Однако мы в полной мере наследники лучшего в Великой Монгольской империи. А это этническая, религиозная и культурная открытость…
Из высоток –в просторные частные дома
ЭБ: Проблема демографии тесно связана с пространственным развитием, и тут хотелось бы вернуться к началу разговора – то есть к известной вашей программе «Сибиризация России, или Восточный поворот 2.0»…
СК: Одна из причин, почему мы занимаемся «сибиризацией» России, – это необходимость создания для значительной части русских других условий жизни. Оптимальные условия жизни для российского, русского человека – собственные огромные дома, стоящие вдоль дорог…
ЭБ: Огромные, но не многоэтажные?
СК: Да, не многоэтажные, а частные. Одна из программ «сибиризации» – это новая градостроительная политика. Если мы хотим появления многодетных семей, у людей должны хорошие просторные дома.
АШ: Это здорово, но привычки уже такой нет. Помните, при обсуждении похожей темы на конференции кто-то сказал: а я вырос в хрущёвке, и мне там уютно, я не хочу из неё в дом. Как вы измените это?
СК: Лично я эти хрущёвки ненавидел. Хотя у меня была приличная квартира, но как только появилась возможность, я построил себе большой деревянный дом.
ЭБ: Тем не менее: как переломить эту тенденцию в общественном сознании, склонность селиться в «человейниках»?
СК: Это не тенденция массового сознания. Если вы скажете людям: «Где вы хотите жить – в маленьких квартирках или в больших домах?», и если государственная политика будет нацелена на поддержку массового частного домостроения, в первую очередь в Сибири, то через 20-30 лет у нас будет еще миллион домов, в которых будет по 5-6 детей.
Движение «сибиризации» стремится сделать так, чтобы в России были вокруг городов большие пригороды с хорошими домами. Семья должна иметь четырёх-пятикомнатный дом! Даже шестикомнатный…
Тем более что у нас дешёвая энергия, много воды, очень дешёвые строительные ресурсы. Мои сотрудники посчитали, что если запустить массовое деревянное домостроение, оно может быть дешевле, чем квартиры в высотках.
АШ: Вспоминаю дом моего прадедушки в Галиче Костромской губернии – большой, просторный, где жили вместе семьи разных поколений, и это было замечательно. Но традиция совместного проживания нескольких поколений тоже во многом утрачена, сейчас люди не захотят так жить. А вдвоём в большом доме с ума сойти можно.
СК: Сошлюсь тоже на личный пример. При первой возможности я построил дом в ближнем Подмосковье.А когда родители постарели, построил рядом дом и для них. Правда, сейчас там уже живут помощники…
АШ: Я о том, что важная проблема современного общества – одиночество. Семьи разные, но много одиноких людей. Кстати, такое случается и в семьях. И эта проблема не решается строительством большого дома. Построишь – и будешь в нем куковать один или вдвоем…
СК: Да, конечно. Но важен вектор развития…
АШ: Разве что мы заодно привьём понимание, какое счастье большая семья… Кстати, у американцев есть традиция большой семьи, в том числе с приёмными детьми. У нас с такой практикой я пока не сталкивался.
СК: Она постепенно появляется. Многие люди берут приёмных детей. Но тут опять же важна новая идеология, которая будет приучать, что приёмные дети – это прекрасно…
Воспитание и доверие
ЭБ: В разговоре о будущем мы постоянно выходим на важность воспитания. Какой аспект ни возьми, всё упирается в него.
СК: Да, и важно понять: главное в системе образования – это не передача информации, как у нас до сих пор считали. Ничего подобного, информацию можно получить легко из интернета. Главное – это воспитание!.. Мои наиболее успешные ученики – прежде всего, очень качественные люди.
АШ: В наши днитехнологически возможно подделать всё вокруг, и это часто используется для обмана людей. Соответственно из каждого утюга звучит: верить нельзя – никому и ни в чем! Но ведь без веры и до-верия жизнь невыносима. И откуда их брать?
СК: Доверие рождается только в личном общении.В качестве гипотезы выскажу тезис, что в современной информационной среде личное общение становится даже более важным, чем тогда, когда почти ничего другого не было. Сейчас мы можем получать информацию отовсюду, но именно поэтому упор надо делать на личное общение: на дружбу, на интеллектуальный разговор, застолье. Уверен в этом!
АШ: Получается, друзьям и близким верю, а остальным нет? Мой идеал –верить всем, без исключения, пока не убедишься, что этого делать нельзя. А такого, кстати, почти не бывает…
СК:А я никому не верю, но это другой вопрос. Важно то, что человек формируется именно в общении. Если только речь не о святом отшельнике…
ЭБ: Вопрос о доверии к кому-то в масштабах страны делает важным появление подвижников, которым поверит народ, за которым пойдут люди. Где и как они могут появиться?
СК: Это вопрос не ко мне, а ко всем нам…
«Оружие предотвращения войны»
АШ: Напоследок нельзя не спросить о теме, которая теперь неразрывно связана с вами в общественном сознании. Ядерное оружие и возможность его применения.Как эту грань вашей публичной известности вы бы сами вписали в разговор о будущем?
СК: Я горжусь тем, что пять лет назад развязал международную дискуссию о роли ядерного оружия. Увидев, что значительная часть человечества потеряла чувство самосохранения, а в Европе нарастает традиционная для этого субконтинента агрессия, я сделал тогда упор на подъём в нашем сознании и в военной политике роли ядерного оружия как «цивилизующего» оружия, средства предотвращения войны. Не могу сказать, что я преуспел, но движение идёт, и мы будем идти по этому пути.
Моё глубочайшее убеждение (а я занимаюсь ядерной стратегией около сорока лет) – что ядерное оружие было послано нам Всевышним. Когда он увидел, что человечество за полвека развязало две мировые войны. Он увидел, что человечество может уничтожить себя в бесконечных войнах. Нужно это понять, принять и использовать ядерное оружие по его назначению. Это оружие предотвращения мировых войн.
АШ: Раз вы упомянули о Всевышнем, спрошу о статуэтках на вашем рабочем столе, которые у меня прямо перед глазами. Один — Будда, а слева от него кто?
СК: Рядом китайский мудрец… А за ними – икона Христа.
АШ: Что ж, символично для окончания разговора о цивилизации цивилизаций. Станем уповать, что Господь не оставит нашу страну Своею милостию. Спасибо!
Беседовали обозреватели АЦ ТАСС Андрей ШИТОВ и Эдуард БИРОВ